Эдуард ШВЫДКИН
Блокадник
Сезон подходил к концу. Шесть месяцев с лишним геофизический отряд честно и добросовестно отпахал, отработал в горах, занимаясь магнитной съемкой для составления карты пятидесятитысячного масштаба.
Как обычно, на месте решенных проблем появились новые, приходилось что-то менять по обстановке, но в целом план выполнялся, работы оставалось примерно на три недели.
Вмешалась погода ‑ в октябре в горах ударили серьезные морозы: ночью до -20°С, а днем было -8-10°С. В палатках, без печек, теплых спальников (у всех, как правило, было дырявое старье) работать стало невозможно – крутились у костров, которые жгли всю ночь, и утром, поев надоевшего горохового супа, невыспавшиеся, ехали на работу. Хорошо, что машина наша пока заводилась и ездила вполне сносно.
Можно было остановить работу дней на десять, завести из экспедиции утепленные палатки, печки и, передохнув, закончить сезон, как и делали все приличные люди. Однако, усевшись вечером у костра всем отрядом, который выглядел как банда разбойников, явно не благородных, погорлопанили и приняли оригинальное решение. Всем хотелось быстрей закончить сезон и благополучно разбежаться в заслуженные отгула – к женам, детям, девкам, родным и близким. На худой конец отдохнуть от небритых, осточертевших за полгода морд, жаргона, оборотов и матюгов, с которых начинается и заканчивается день в поле.
Поэтому, договорившись с председателем казахского колхоза, мы сняли задешево в ауле Кыстаб-Курчум большой саманный дом, и за день на нашем газике перевезли барахло, оборудование и переехали сами.
Ни я, начальник отряда, ни техники-операторы, ни уважаемый геолог Наиль Хамитов по кличке Бабай, которого мы использовали как толмача на переговорах с казахами, даже не догадывались, какого зверя выпустили на волю. Все началось через день после переезда.
Оглядевшись, наши архаровцы мгновенно вычислили, что на казахский аул имеются русские фельдшер и библиотекарша, две русские продавщицы вместе с магазином, клуб, где крутили пластинки с песнями на русском языке и куча молодых казахских джигитов, с которыми можно отлично выпить, побазарить, а при желании и подраться.
Работать отряд, правда, продолжал. Утром выезжали на работу, вели съемку как обычно, но по возвращении домой через пятнадцать минут половину отряда можно было найти только с собаками. Кто усиленно болел и бежал к фельдшеру, лепешистой пухлой девахе, другие усиленно занимались образованием в библиотеке, и все дружно посещали оплот цивилизации – магазин, где нам даже открыли кредит. На фоне общего разгула и процветания пострадавшей стороной оказалась наша повариха Машка. В течение полевого сезона находилось достаточное количество желающих разделить ее женское одиночество, выслушать очередной раз, что все мужики сволочи и сказать, что у нее все наладится и найдет она себе если не принца, то нормального мужика.
Перенести очередного предательства, исчезновения всех своих утешителей, добрая Машкина душа не смогла. Поставив в молочной фляге бражку, отгородившись мешками с продуктами и шторкой на кухне, Машка ушла в запой и перестала готовить.
Влетая с работы на кухню, голодная братия обнаруживала пьяную Машку на раскладушке и какие-то тряпки женского типа в кастрюле. Пришлось перейти на сухомятку: хлеб, сайра, тушенка, ну и чай в огромных дозах.
Сдержать идейный разброд и шатание пытаемся введением железной дисциплины среди ИТР. Мы ‑ два инженера, три техника и топограф ‑ соблюдая эту дисциплину, ходим по поселку чуть не строем. Из всех удовольствий разрешаем себе после работы бутылку-другую и кино, когда его привозят. Постепенно методом кнута и пряника – выговоров и обещанных премий ‑ приводится в чувство основная масса работяг. Разгул принимает цивилизованные формы, и даже Машка, похоже, выходит из запоя. Работы остается на одну неделю.
Никто не догадывается о приближении бури и о том, где и когда она рванет.
‑ Мужики, кино в клуб привезли – «Австрийский балет на льду». Я его видел давненько – бабы, краски, пляски. Рванем на работу пораньше, чтобы поспеть на пятичасовой сеанс. Уговорил?
Уговорил. Выехали пораньше, отработали в поле, ничего не сломалось, и в 15.30 вернулись в К.-Курчум.
Кое-кто даже побрился; приоделись относительно почище, и вот в пять часов занимаем два первых ряда в свободном зале. ИТР дружными рядами впереди. Фильм «Австрийский балет на льду» не перескажешь. Его нужно видеть. Танцы, краски, женщины неземной красоты, интриги ‑ и все это великолепие… на краю света, в казахском поселке, среди публики, многие представители которой забыли, когда чистили зубы и были в бане. Впечатление одно – ошалели, долго молчали, пока кого-то посетила умная мысль: «Братцы, нужно выпить».
Обустроились в своем саманном домике вокруг вьючных ящиков, (приличного стола в доме не было) выпили по паре раз, сохраняя молчание под впечатлением кино, и тут взорвался наш топограф, вечно молчащий, сам себе на уме Миша Алексеев. Монолог его был громогласен и впечатляющ.
‑ Вот я смотрю на вас и думаю, что я забыл здесь, в этом гребаном Кыстаб-Курчуме? Почему я сижу здесь, среди такой рвани и сам выгляжу как рвань? А ведь я блокадник! Я в Питере пацаном метлой воробьишек на чердаках сбивал и жарил. У меня все права на прописку и квартиру в Питере. А там балет, театры, краски, пляски и даже «Метрополь». Работы же везде полно. К е… матери! Увольняюсь, завтра же в Питер из этой дыры, и от вас от всех!!!
Налил себе стакан, выпил залпом, скрипнул зубами, стер рукавом слезу, которая оставила ясный след на его грязной роже.
‑ Миша, ну ты что так завелся, мы-то тут причем? Заглоти еще и дуй спать. Все завтра и устаканится.
‑ А пошли вы все на… – он еще раз замысловато выругался, устроился на раскладушке лицом к стене и сделал вид, что спит.
Заявление об увольнении он подал с утра. Всерьез его никто не принял. Настроение у всех поднималось – работы оставалось на три дня, а там домой.
Через неделю, побрившись, отмывшись, охрипнув от холодной водки, проспавшись и отоспавшись, во время сдачи полевых материалов мы узнали, что заявление Михаила получило ход и он увольняется всерьез. На попытки поговорить с ним ‑ отмалчивался, но чаще матерился и посылал всех… В ноябре он уехал.
Новый год в полевых экспедициях проходит совсем по-другому, чем в других конторах. Поздравление начальника, подведение итогов по партиям, награждения, грамоты и премии, планы на будущий год. Все это не передать словами ‑ это дух, свобода, гордость за сделанную работу и воспоминания. Сидя за длинным столом, в начале праздника, мы получили письмо от Миши.
Поздравив всех нас с Новым годом, он расписал свои планы и достижения. Квартиру как блокадник он получит к весне, работу нашел на стройке, дело знакомое – топограф, платят нормально. Ходил пару раз в театр и даже был в Русском музее.
Мы дружно наполнили свои бокалы, чокнулись за то, что сбылась мечта нашего Михаила, пожелали ему удачи и забыли о нем. Веселье пошло по своим законам.
Второе письмо из Питера мы получили на 23 февраля. Раньше этот праздник в провинции, и особенно в геологии, проходил с большим размахом и затягивался как минимум на пару дней. Он сообщил, что квартиру получает в марте, на работе все нормально, денег хватает, но на душе какой-то непорядок. Надоела мерзкая питерская погода, обрыдла вежливая публика в метро и даже, как он сообщил, временами тянет подраться.
Ответить на это письмо и посоветовать ему что-нибудь нам было нечего. Защищались проекты работ, определялись участки, контуры площадей исследования, эталонировалась аппаратура. Мы были заняты, и времени на сантименты у нас не было.
На день геолога – первое воскресенье апреля ‑ из Питера пришла телеграмма: «Поздравляю с праздником, гады, как вы там, возьмете ли обратно?».
Сообщив начальнику партии, что вакансия топографа в нашем отряде заполнена, отправили телеграмму с одним словом – «Приезжай».
Он приехал в Усть-Каменогорск через три недели.
P.S. В новую квартиру, расположенную где-то на улице Маршала Говорова, поселил свою племянницу…
