«Ты стоишь перед ней»: как Марко Рубио устроил в Самарканде скандалы с Ираном и русским языком

Марко Рубио приехал в  Узбекистан и  встретился в  Самарканде с  министрами иностранных дел стран Центральной Азии. И  сразу два эпизода данного визита оказались в  центре внимания государственных мужей и  рядовых жителей Узбекистана. Один из  них едва не  поссорил всерьез Ташкент и  Тегеран, а  второй подставил под сомнение успехи самостоятельности страны после 35 лет независимости. Подробности  — в  материале постоянного автора «БИЗНЕС Online», востоковеда Азата Ахунова.

В Узбекистане внезапно вспыхнул и так же быстро угас международный скандал. На этот раз «слабым звеном» оказались узбекско-иранские отношения. В итоге все закончилось миром благодаря, надо отдать должное, дипломатической гибкости и мудрости иранской стороны. Со стороны может показаться, что инцидент возник случайно и импульсивно. Отчасти это так, но далеко не во всем — у этой истории есть свои старые скелеты в шкафу.

Да, по большому счету, ничего чрезвычайного не произошло. Казус случился во время визита госсекретаря США в Узбекистан. 19 октября Марко Рубио встретился в Самарканде с министрами иностранных дел стран Центральной Азии. В рамках поездки он побывал на знаменитой площади Регистан и записал видеообращение на фоне средневековых медресе. В своей речи американский гость восхитился уникальным местом Самарканда в истории мировой торговли и коммерции, особо отметив, что для него большая честь находиться здесь — не только ради памяти о великом прошлом, но и ради будущих возможностей.

Эти кадры привлекли внимание иранских дипломатов. Причиной стала недавняя программная речь Рубио, произнесенная 7 октября на холме Пникс на фоне афинского Акрополя. В ней глава американской дипломатии провел прямую параллель между современной защитой Запада и греко-персидскими войнами (480 год до н. э.), напомнив, как армия персидского царя Ксеркса разграбила храмы и сожгла святыни Акрополя. Рубио фактически представил Персию как извечного цивилизационного врага Запада. В Тегеране эту риторику восприняли как попытку идеологически оправдать американо-израильские удары по Ирану.

Увидев Рубио в Самарканде, целый ряд иранских дипмиссий решил иронично уколоть американского госсекретаря в своих соцсетях. В частности, посольство Ирана в Болгарии написало: «Марко Рубио критикует иранскую цивилизацию, но фотографируется в Самарканде на фоне образцов персидского культурного наследия. Марко, ты можешь критиковать персидскую цивилизацию, но вот ты стоишь перед ней».

Посольство Ирана в Нидерландах назвало площадь Регистан «шедевром персидского архитектурного наследия» и посоветовало госсекретарю США «немного изучить историю». В схожем духе высказалась и дипмиссия в Армении, объявив место съемки частью персидской цивилизации.

Реакция официального Ташкента была не заставила себя долго ждать. 23 октября посол Ирана в Узбекистане Мухаммад Али Искандари был вызван в МИД республики, где ему вручили ноту протеста. Иранской стороне предъявили требование удалить посты, односторонне и в политических целях трактующие наследие Самарканда, и не допускать подобного впредь. На встрече особо подчеркнули, что памятники Самарканда, Бухары и Хивы отражают многовековую историю узбекского народа и традиции его государственности. При этом в МИДе дипломатично добавили, что Узбекистан дорожит отношениями с Ираном, основанными на взаимном уважении и доверии, но твердо выступает против односторонней интерпретации историко-культурного наследия республики.

Тегеран предпочел не идти на обострение. В иранском внешнеполитическом ведомстве дали понять, что уважают суверенитет и культуру дружественного Узбекистана, а ироничные реплики дипломатов были направлены исключительно против госсекретаря США — страны, с которой Иран фактически находится в состоянии необъявленной войны. Уже к 26 октября спорные посты были тихо удалены со страниц иранских посольств в пяти странах: Армении, Болгарии, Зимбабве, Финляндии и Китае.

У каждой стороны в этой истории есть своя правда. В Ташкенте неосторожные публикации восприняли однозначно — как покушение на культурный суверенитет. И эта реакция вполне объяснима: как говорится в народе в таких случаях, наступили на больную мозоль. Чтобы понять, почему узбекская дипломатия так жестко пресекает любые попытки объявить свои древние города «персидскими», нужен небольшой экскурс в старые исторические травмы региона.

Если брать совсем глубоко, это скрытое противостояние уходит вглубь веков. Еще Фирдоуси на рубеже X–XI веков в грандиозном эпосе «Шахнаме» увековечил непримиримую борьбу Ирана и Турана — цивилизационный водораздел между оседлым земледельческим миром Персии и кочевым степным миром Центральной Азии, который со времен Средневековья прочно ассоциировался с тюркскими народами. В XVI столетии к этому соперничеству добавился и религиозный раскол между шиитским Ираном и суннитским Мавераннахром.

Тюрки со своей стороны тоже демонстрировали настороженное отношение к оседлой иранской культуре. Еще в XI веке Махмуд Кашгари в словаре «Диван лугат ат-тюрк» приводил поговорку: «Qılıç tatıqsa iş yunğır, er tatıqsa tunğır» («Если меч покрывается ржавчиной, дело портится; если воин поддается влиянию татов [персов], он теряет свою силу и стойкость»). Как отмечает австрийский востоковед Берт Г. Фрагнер в фундаментальной книге «Персофония. Региональность, идентичность и языковые контакты в истории Азии» (2018), кочевники объективно нуждались в ремесленных навыках горожан, но боялись раствориться в быту «татов» и утратить воинский дух: металл ржавеет от сырости, а воин теряет силу, превращаясь в изнеженного жителя оазиса.

В реальной же истории Самарканд и Бухара веками развивались именно как сплав двух культур. Возникнув в глубокой древности в согдийских (восточно-иранских) оазисах и став в IX–X веках при Саманидах колыбелью поэзии на фарси, эти земли с конца X века на тысячу лет перешли под власть тюркских династий. Свой знаменитый облик Самарканд обрел в XIV–XVII веках как столица империи Тимуридов (Амира Тимура и Улугбека), а затем узбекской династии Аштарханидов, свозивших сюда лучших зодчих со всего Востока, включая персидские Шираз и Исфахан. Поэтому ЮНЕСКО и называет город перекрестком мировых культур: персидская эстетика здесь вплетена в мощную тюркско-узбекскую государственную традицию.

Вплоть до начала XX века жители края вообще не делили это наследие по национальным квартирам. В городах процветал органичный узбекско-таджикский билингвизм, а на вопрос «Кто ты?» самаркандец или бухарец отвечал прежде всего: «Мусульманин». Вопрос «кому принадлежат города» встал ребром лишь в 1924 году во время советского национально-территориального размежевания. Вопреки мифу о Сталине, кромсавшем карту красным карандашом, процесс на местах двигали сами национальные элиты — бывшие джадиды, связывавшие модернизацию Востока с тюркским проектом. Самарканд и Бухара вошли в состав Узбекской ССР (причем Самарканд до 1930 года был ее столицей) в силу экономической географии: города лежали в сердце Зеравшанской долины в плотном кольце узбекских кишлаков, и оторвать их от аграрной периферии и воды было невозможно.

Эта столетняя развилка до сих пор отзывается в политике. В Центральной Азии работает негласное правило: пишем «Иран» — в уме держим «Таджикистан» (у которого, к слову, отношения с шиитским Тегераном тоже долго были прохладными и начали теплеть лишь недавно). На уровне интернет-баталий и отдельных экспертов в соседнем ираноязычном Таджикистане все еще живы разговоры о том, что Самарканд и Бухара — это «исконно иранские (читай: таджикские) земли». В Ташкенте подобные тезисы традиционно воспринимают как скрытую угрозу сепаратизма и держат ухо востро.

Хотя после прихода к власти в Узбекистане Шавката Мирзиеёва в 2016 году былую «холодную войну» времен Ислама Каримова и Эмомали Рахмона сменила полная перезагрузка — границы разминировали, визы отменили, а договоры о стратегическом партнерстве (2018) и союзнических отношениях (2024) окончательно закрыли пограничный вопрос, — историческая чувствительность никуда не делась. То же самое касается и самого Ирана: при Мирзиеёве прагматизм победил страхи 1990-х перед экспортом исламской революции и споры вокруг концепции «Большого Ирана», Тегеран при поддержке Ташкента вошел в ШОС, а товарооборот приближается к $500 миллионам. Но любая неосторожная реплика извне о «персидском Самарканде» мгновенно бередит старые раны.

Резкая реакция Ташкента объясняется еще и тем, что иранские посты наложились на другой чувствительный эпизод — случившийся там же, в Самарканде, во время того же визита и задевший национальную гордость.

Во время прогулки по Регистану и общения с прессой к госсекретарю США на английском языке обратился один из журналистов. Рубио вдруг поинтересовался, владеет ли репортер местным, узбекским языком. Когда собеседник по-русски ответил, что знает только русский, да и то слабо, Рубио с улыбкой произнес фразу, которая мгновенно стала вирусной: «Вы говорите на местном языке, узбекском? Что это, русский язык? Ну хорошо. Это больше не официальный язык здесь, но это хорошо, что многие люди говорят на нем здесь. Хорошо, в следующий раз».

В узбекских соцсетях этот минутный диалог вызвал куда более бурные обсуждения, чем посты иранских посольств, которых рядовая публика почти не заметила. Тональность дискуссий лучше всего передает расхожее узбекское слово «уят» («стыд», «позор»). Пользователи негодовали: как вышло, что в древнем Самарканде на встрече с госсекретарем США не нашлось никого, кто говорил бы по-узбекски, и иностранному гостю отвечают по-русски? Лишь позже, когда страсти улеглись, выяснилось, что диалог с Рубио вел вовсе не местный журналист или чиновник, а корреспондент агентства Bloomberg Эрик Мартин , входивший в американский пул. Но осадок остался. Ташкенту, принимавшему столь статусного гостя из США в момент геополитической турбулентности, хотелось продемонстрировать миру полную самостоятельность. А тут не к месту «выскочил» русский язык, который спустя 35 лет независимости по-прежнему в ходу. В кулуарах даже заговорили, что реплика Рубио была «домашней заготовкой», призванной тонко показать хозяевам, «ху из ху».

Вот под эту горячую руку и попался Тегеран — накопившийся пар был выпущен таким образом, что, впрочем, не отменяет и серьезности самого возникшего инцидента. Тем не менее нынешний вызов иранского посла в МИД — это четко очерченная красная линия и одновременно косвенный намек соседям по региону, с которыми сегодня вроде бы нет никаких проблем. Ташкент показывает, что готов дружить, торговать и строить транспортные коридоры к Персидскому заливу, но не позволит «приватизировать» свое наследие, хотя бы даже на словах. За последние два-три года Узбекистан заметно окреп, почувствовал себя на международной арене гораздо увереннее и ведет себя как зрелое, самодостаточное, полноценное независимое государство. Внутри страны растет чувство собственного достоинства и субъектности, поэтому столь твердые реакции на любые попытки задеть национальную идентичность становятся вполне естественными.

Мнение авторов блогов не обязательно отражает точку зрения редакции